Я больше не волшебница. Д. НИКОЛАЕВА

Д. НИКОЛАЕВА

А ведь у меня это получалось. И долго—лет шесть, восемь, может быть, даже десять. Правда, я была волшебницей только для одного человека—для моей дочери.
Когда она была совсем маленькой, мне ничего не стоило сотворить для нее чудо. Я вынимала из кармана носовой платок, завязывала его узелком, расправляла кончики и говорила: вот зайчик—длинные ушки.
Голубые глаза моей девочки сразу загорались, а когда я сажала этого зайчика на ладонь и, слегка подтолкнув пальцами, заставляла прыгнуть мне на плечо, она заливалась таким счастливым смехом, что у меня самой от души отступали все печали.
Это можно было повторять сколько угодно—носовой платок не переставал быть зайчиком и радости не убавлялось.
Я умела делать и кое-что посложнее. Заболит ли у дочки живот, голова, горло, ушибется ли она, испугается ли чего-нибудь,—сразу же ко мне тянулись две розовые ладошки. Я брала ее на руки, прижимала к себе, и боль проходила, страх рассеивался, слезы высыхали.
В глазах моей дочери я была красивой, как и полагается волшебнице, а все мои вещи—таинственными и удивительными.
— Какое красивое платье!—вздыхала она, осторожно прикасаясь к моему ситцевому сарафану, как будто это были тончайшие кружева.
— Как хорошо пахнет!—говорила она, когда я, убегая на работу, наспех душилась простенькими духами.
Моя потрепанная сумка с блокнотом, карандашом и металлической пудреницей казалась ей вместилищем неведомых сокровищ, и стоило мне щелкнуть замком, как она, затаив дыхание, заглядывала внутрь.
Но самое главное—я ведь все могла и все знала! Когда настал возраст «почему», какие только вопросы мне не задавались. И с какой доверчивой благодарностью воспринималось все, что она слышала в ответ, хотя нередко, каюсь, ответы мои бывали довольно туманными и далекими от истины.
Когда это кончилось? Сразу или постепенно? Вероятно, постепенно, и я просто не заметила, как рассеиваются мои чары. И даже—о глупая!—радовалась иногда, что дочь оставляет мне больше свободного времени, что она уже не так неотступно стремится быть рядом со мной.
Но первый жгучий укол, первый знак своего превращения в обыкновенную земную женщину я запомнила очень хорошо. Моей Наташе было тогда 12 лет. Мы стояли с ней на трамвайной остановке, навстречу нам шла стайка ее школьных подруг. Увидев их, Наташа покраснела и опустила глаза. Почему? Я поняла, что она стесняется меня, моей действительно-некрасивой авоськи с грязной картошкой и перьями зеленого лука, моего слишком длинного—не по тогдашней моде—плаща и, главное, того, что я заговорю с девочками и, может быть, скажу что-нибудь не то.
Правда, и тогда и много лет спустя я еще могла очень обрадовать свою девочку, доставить ей удовольствие: раздобыть билеты в театр, подарить хорошую книгу, туфли, платье, пальто.
Да, я могла очень постараться и доставить ей удовольствие, но сколько бы я ни выбивалась из сил, сделать ее счастливой было уже не в моей власти. Зато, это запросто мог сделать Игорь, мальчишка, с которым она познакомилась в техникуме. Мог без всяких стараний, невзначай положив ей руки на плечи.
А я и оглянуться не успела, как из все знающей, все умеющей волшебницы превратилась в суетливую, немного бестолковую старушку, которая больше мешает, чем помогает, с которой и поговорить, кроме житейского, не о чем и которой смешно было бы задавать разные сложные вопросы...
И все-таки в нашем доме живет волшебница. Вернее, живет красивая белокурая женщина, которая могла бы стать волшебницей, если бы захотела. Во всяком случае, для меня. Ведь ничьи слова для меня не полны такого смысла, как ее слова, ничьи руки не нежны, кроме ее рук, ничья любовь уже не нужна, кроме ее любви.
...Что же ты не спешишь ко мне со своей волшебной палочкой, Наташа? Почему, когда мне так тоскливо, ты не подойдешь ко мне, не присядешь рядом?
Или я хочу того, на что не имею права? Ведь свою долю волшебства я уже получила—от моей мамы...